Carmen-Francesca Banciu

 

Кармен Франческа Banciu

 

 

 

 

(Германия)

 

 

Der  Radritter über den Wolken

Перевод на русский язык: Татьяна Пахолкова.

 

 

Небесный всадник

 

          Небо было небесным. Если можно так выразиться. Такое небо, что не вдруг забудешь. И  будьте уверены,  мне понятно, о чем речь. Я живу под самым небом. Если захочу, могу целыми днями  только и делать, что рассматривать  небо. Пристально. Не прилагая ни малейших усилий. Вороны и высотные краны  так близко друг к другу, там, где я живу. А я живу на небе. А если  не верите, не собираюсь никого переубеждать, Потому что, кто может с уверенностью сказать, где начинается небо. Где начинается небо для каждого из нас.

          Я сидела за своим письменным столом. Окна моего кабинета большие, почти во всю стену. Это мне нравится, потому что  так можно ощущать себя по-настоящему на небе. В то утро я  бегло взглянула в окно. И заметила, что-то  было не так. И со мной было что-то не так. Лучше бы мне не просыпаться в это утро. В « Моргенпост», которую я никогда не покупаю, как,  впрочем, и другие газеты тоже. В « Моргенпост», которая тем не менее, каким-то образом попадает мне в руки. Было написано именно то, что я уже чувствовала заранее: Сегодня не вставайте с кровати. Это касалось в этот день, конечно, не только Скорпионов. Я захотела перехитрить гороскоп и все же встала. Но с большим трудом. Мне пришлось приложить в три раза больше усилий, чем в другие дни.  Добралась до своего рабочего стола. Оттуда лучше можно было наблюдать за облаками. Занятие, которое я себе всегда выбираю, когда нет  желания делать то, что надо. Вот отчего я, между прочим, и стала специалистом по облакам.

          В то утро исчезла телебашня. Моя кошка вдруг стала   жаловаться на нестабильность, которая царила  в мире. И  нужно учитывать, что,  может быть, кошка была вовсе не консервативна, а просто могла быть права.  Знаете, я никогда не переносила фраз, набивших оскомину.   Таких,  например: В наши дни. Или: Ничего, один раз не считается. Или: Люди сегодня.  И так далее. Даже кошки сегодня не те, что были раньше. Сказала  моя кошка. А я ее себе не выбирала. Да и вообще, она  вовсе не моя. Это кошка моей младшей дочери. Но поскольку я кормлю ее чаще всех и нередко радую тем, что убираю ее кошачий туалет. И потому еще, что я, конечно, уже не хожу в школу. И потому что, с ее точки зрения, у меня много времени, чтобы рассматривать облака, она мурлычет мне что-то, полагая, что я могу родить пару философских соображений. Но  этого я никогда не смогу. Потому я и  кошке отказываю в праве на философствование. Пусть  лучше, как следует, мурлычет и ловит мышей. Но, опять же, надо бы дать ей еще один шанс.  Мы живем на небе, и, понятно, мыши тут не бегают. То есть, она безработная. Мой бывший тоже безработный. И поэтому очень горазд пофилософствовать. Почему бы не позволить кошке то,  что позволено бывшему? Вы, наверняка, подумали, что я, как все. Нет, я ничего не имею против кошек. Они вообще-то мне даже нравятся, когда философствуют.

          Кошка сказала: «Ты, телебашня. Где  ты?» И, конечно, исчезла не только телебашня.  Нет. Исчез крест на Берлинском соборе. Исчез весь собор. Но это мы не сразу заметили. Только то, что исчезла телебашня. Потому что Вы уже знаете. Это знак для нас берлинцев, особенно как избирателей. По крайней мере, так утверждают журналисты. Они думают, что знают, в чем  все дело. Особенно для людей с Востока.

          Моя кошка – коренная жительница Берлина. Она родилась в Берлине, у нее голубые глаза, и ей не требуется разрешение на работу. Паспорт у нее с рождения. А с ним она может, куда захочет. В Испанию, в Грецию. И так далее. У нее нет проблем в ЕС, за исключением некоторых островов, где кошек помещают на полгода на карантин, чтобы уберечь от  животных-носителей ящура. Она может также работать. В каждой из этих стран. Без разрешения. Свобода кошки неограниченна.  До сих пор для кошек действует закон:  им не нужно иметь отпечатки своих лап в паспорте. Их все считают засонями. И ничего,  их терпят такими.

          У нашей кошки с рождения  есть паспорт. Я получила свой паспорт только в тридцать пять лет. И как только я его получила, я выбралась из пыли. Из бухарестской пыли. И. видит бог, город задыхается от этой пыли. Особенно летом.  А еще в моем паспорте есть отметка, которая предупреждает. Или утверждает. Как хотите, видите ли Вы стакан наполовину полным или наполовину пустым. Итак, эта отметка о том, что я имею право работать только продавщицей слов. Мне пришлось зарегистрировать свое ремесло. Это опять же может подтвердить налоговая инспекция. У меня свое дело. И я должна за это платить налоги. Так как я имею дело со словами, а слова, как известно, есть ничто, я именно это и оплачиваю в налоговой.

          В тот день  кошка сказала: «Ты, телебащня». У меня было, как я уже говорила,  такое хорошее настроение, что лучше было бы повернуться на другой бок и посмотреть другой сон. В тот день даже  кошка знала, что со мной лучше не связываться, как бы этого ни хотелось.

          И мой сын тоже знал об этом. Поэтому он думал, что я не должна попадаться ему на глаза, иначе  плохой день еще растянется на всю неделю. Потому что  был понедельник. А мы подвержены.  О, как я обожаю такие выражения. Потому что мы подвержены тотальному суеверию.

          Мне  было немного не по себе, что сын так со своей матерью. Ну, Вы же знаете. Нынешняя молодежь. Никакого уважения и ничего. За это все мы должны сказать спасибо поколению шестьдесят восьмого. Если оно во время всех митингов не забыло завести собственных детей.  Или не упустило случая погрузить даже детей в этот ужасный мир, который сами же кромсали на кусочки и   собирали вновь. Вот отчего наши дети  такие. Наглые сопляки. Как мой сын.

          Несмотря на это. Я счастлива. Что он такой, какой есть. Что  не приспосабливается. И не позволяет шантажировать  себя. Я счастлива, быть матерью. Даже если есть такие дни, как  тот понедельник, когда я чувствовала себя как яйцо с надбитой скорлупой. Почему именно яйцо? Ну, это  нечто сложное и твердое. И, тем не менее, достаточно маленького удара. Мне не хотелось долго дискутировать с сыном о   материнских правах. В тот день у меня не было никакого желания бороться за свою родительскую  долю равноправия. Я спустила все это на тормозах и сказала себе: «Ладно, сын. Тогда я ничего не расскажу тебе о соборе. И о телебашне».   И  он поехал в школу на своем велосипеде, думая, что в мире  по-прежнему полный порядок.

          Итак, в то утро я решила не ходить в кафе. Лучше  буду писать дома. За своим письменным столом у окна. В окне висели облака. Они слились с туманом. Мне нужно было писать, и я старалась не смотреть в окно. Но как раз в это момент кто-то проехал на велосипеде. Сначала я подумала, что это рыба. Нет. Это опять господин Ландовски. Господин Ландовски  не мог меня уже ничем удивить. Но – почему все время – я вспоминаю об этом маленьком мужичке, которого  видела из поезда, когда однажды возвращалась из Билефельда. Мужчина был не больше арбуза. Снял штаны, и когда поезд проезжал мимо него, видно было, что мужчина  оставил после себя кучку. Могу поклясться, он даже  подмигнул от удовольствия. Это было сразу же за Белефельдом. Или даже еще в Билефельде, где-то на окраине. И хотя мужчина был довольно далеко, в поле, его хорошо было видно. Как будто он был совсем близко. Он не выходил у меня из головы. И его смешная одежда. Я даже не заметила, как мы доехали до Берлина. Мужчина напоминал мне  средневекового всадника. Могу поклясться, на земле рядом с ним лежала  алебарда. Он не выходил у меня из головы.  А самое главное, у меня не выходили из головы мысли о Георге Штайнере. И о Билефельде. И о Женеве. Это был мой первый год в Берлине. Мой первый год в свободном мире. И я тогда еще ничего не знала об этом мире, когда встретила Георга Штайнера.  Он что-то рассказывал мне о своей жизни в Оксфорде и Женеве. «Genf»,- шептала я. И мир становился еще чуть шире. И для меня тоже. Георг знал этот мир. Не только из книг, как я. Он знал и Женеву тоже. «Genf»,- шептала я. И это слово было таким далеким. И таким швейцарским. И в то же время итальянским.  Потому что мне все время слышалось Geneve. И во мне расцветало страстное желание ко всему тому, что я еще не знала. Женева. Genf звучало как-то отрывисто. Нетрогательно.  По сравнению с Geneva. Кажется, ничего не оставалось от мечтательного звучания  Geneva. Георг говорил: «Да, Genf. Ну и что? Скучно». Как Билефельд для Швейцарии.

          Мы уже были на вокзале Ваннзее,   и я поняла, что всю дорогу думала про этого маленького мужичка. А в Ваннзее мне предстояла скука. Нужно было ждать. Это называлось смена локомотива. Потому что рельсы  между двумя частями Берлина были все еще несовместимы. И если в эти двадцать минут ожидания задумаешься, почему несовместимы рельсы, на ум приходит вся история. Ведь было понятно, что здесь в Ваннзее не заскучаешь. И то, что вообще в мире нет ни одного скучного места. Нет никакого Билефельда. И я выбросила Георга из своей памяти. Сказав себе, что скука  Билефельда прячется в самом Георге. И что ему  просто иногда  нужно ездить на поезде. Между Билефельдом  и Берлином. Вместо того, чтобы так много летать. И жить только в дорогих отелях. Но, подумав немного, я поняла, что сама делаю ту же ошибку, когда так говорю. Потому что, когда летаешь и живешь в дорогих отелях, тоже попадаешь в загадочные истории.   Тайны и поэзию. Только кто их должен разгадывать?

          Господин Ландовски уже промчался. На облаках остался след от его велосипеда. Господин Ландовски, который живет на пятом этаже, вряд ли меня чем удивит.  Несколько дней назад, когда мы вдвоем ехали в лифте, он начал со мной разговор: «Вам хорошо. Вы живете на небе. Вам уже местечко забронировано. Можно спокойно грешить».

          Сам господин Ландовски любит погрешить. С Джозефиной. А чтобы жена не узнала, он пробирается   к ней по небу. Джозефина – маленькая толстушка с химией на голове и в легинсах в крапинку живет на 114 этаже в доме vis-à-vis.

          Он уже не первый раз проезжает мимо моего окна. Каждый день, когда я делаю зарядку, нужно оглядываться. Потому что однажды, проезжая мимо, он заглянул в окно  и сказал: «О, да у тебя куча детей, а ты все еще готовишься согрешить? Иначе ты бы не стала столько времени делать зарядку. Чтобы сохранить фигуру. Мы все знаем»,- добавил он. «Да мне по барабану, что Вы обо мне думаете. Я не собираюсь перед Вами оправдываться»- cказала я ему. И как раз в этот момент в комнату зашел мой сын, он забыл свой калькулятор дома.  Он спросил: «С кем это ты разговариваешь?»

          Я покраснела и ответила: «Ну, ты же видишь. С господином Ландовски. Я хочу написать о нем рассказ. Он только что проехал мимо». «Ага»,- ответил сын и  покрутил возле моего виска.

          И вот, пока я думала об этой истории с господином Ландовски и надеялась, что сегодня сын ничего не забыл дома, проехал другой велосипедист. Мужчина с головой Бибарца, моего жениха из детского сада.  Я ходила в немецкий детский сад. Хотя мальчик был вообще-то Андреас, все  звали его Бибарц. И я тоже. Я вообще ненавидела такую фамилию. И хотела с ним развестись, даже еще до нашей свадьбы. И даже ради его рыжеватых кудряшек я бы никогда не хотела, чтобы меня звали Бибарц. А то, что можно было бы оставить свою девичью фамилию,   тогда мне  даже не пришло   в голову.

          Бибарц – это бобер с маленьким животиком и множеством веснушек. Мне нравятся веснушки и рыжие волосы.  А теперь я уже и не знала,  стоит ли  высматривать на небе  Бибарца, за которого я все равно не хотела замуж, да и вообще у меня много  совсем других дел.

          Мне бы нужно  было вернуться к своему письменному столу и закончить рассказ. Но это вовсе не так просто. Потому что именно в этот момент я увидела свою  старшую дочь. Парящую мимо окна в белой рубашке. Босиком.  С красным рюкзаком за спиной. Еще было видно лето на ее загорелых ногах.  О, подумала я, надеюсь, она не прихватила с собой мои часы. Я купила себе замечательные  маленькие дешевые часики, выглядят, как дорогие.  Но самое дорогое в них –  батарейка. А ее  придется сразу выбросить. Как только  дочь к ним прикоснется. Вступив в пубертатный период, она разряжает все батарейки на своем пути. И все часы в ее присутствии останавливаются.

          Мне ничего не оставалось, как оглянуться на дочь, чтобы убедиться насчет часов. Но вместо дочери я увидела только велосипедиста с  головой Бибарца, который все еще плутал по облакам. И чем дальше он ехал, тем больше становилась его голова. Голова у  Бибарца  стала просто огромной. Его детские кудряшки давно  уже исчезли. Он развернулся на своем велосипеде и поехал ко мне.

          Кран подвинул навстречу ему толстое плюшевое облако. Бибарц взобрался на облако и поехал дальше. Мне стало любопытно, куда он так спешит. Мы так и не виделись ни разу с тех пор, как я его оставила. Тогда на  танцевальном занятии в детском саду. Он ехал на велосипеде по облаку, оно было мягким, и было нелегко удержаться и сохранить равновесие. Но у него всегда хватало выдержки, и хотя я ему махала и говорила, что не нужно так обижаться, он все сильнее жал на педали, пока не преодолел всю эту рыхлую кучу и облегченно вздохнул на плоском тонком облаке.  Он еще раз оглянулся на меня. Я пожелала ему удачи. Он разговаривал так громко, что можно было все разобрать, хотя между моим окном и ним было около километра. Но Бибарцу еще в детстве удавалось все, что он задумал. Поэтому меня совсем не удивило, что он вдруг стал обращаться со своим  велосипедом, как с конем,  вставшим на дыбы. Мчась дальше. Все быстрее и быстрее. Только на одном колесе.  Глядя из окна нельзя было точно различить, какое расстояние до следующего облака. Он перепрыгивал  на велосипеде с одного облака на другое. Вставая то на заднее, то на переднее колесо. И он проделывал эти трюки, чтобы показать мне, как это страшно, зная, что я не умею  даже просто ездить на велосипеде,  и что мой сын, скорее всего, такое же вытворяет на улице. Слава богу, что я не все знаю. Бибарц ехал, не держась за руль. Руки за спину. Да еще и на одном колесе. И даже, во что трудно поверить, он мог только своими сильными ногами управлять велосипедом. Это  был конь, который подчинялся ему беспрекословно.  И прыгал на следующее облако. В какой-то момент мне показалось, Бибарц вот-вот сорвется.  Он сделал  вместе с велосипедом в воздухе кувырок. Двойной. И снова приземлился на задние ноги своего коня. И конь заржал от радости. Огромная голова и живот Бибарца затряслись. Еще один кувырок.  Каждый раз  он оглядывался  на меня.  Я была в восторге и потеряла дар речи.  Усиленно аплодируя.  Но, несмотря на свое восхищение, я все равно понимала, что никогда бы не хотела быть Бибарц.

          Потом Бибарц проделал еще один заключительный трюк.  Он давил на педали все сильнее и сильнее, пока порыв ветра не выхватил у него велосипед из-под ног. И тот полетел по воздуху. Перевернулся один раз. Второй, Третий. Потом упал на облако, вибрируя и  вздрагивая. Как дикий зверь. Как артист, Бибарц снова вспрыгнул на велосипед и проехал еще немного. Потом сошел со своего коня  и  поклонился. Я только тут поняла, как от  долгих и продолжительных аплодисментов у меня заболели руки. Покраснели и запылали жаром. Пришлось направить на них струю холодной воды. Вернувшись в комнату, я надела кожаные перчатки. То ли от того, что я громче стала  хлопать или только потому, что  вернулась в комнату, Бибарц снова сел на велосипед  ни с того ни с сего поехал вертикально вверх. Как по стене. Похоже, ему все еще было важно мое мнение, потому что он все время оглядывался. Я жестикулировала, пожимала плечами и ужасно нервничала. Я кричала ему: «Бибарц, не надо мне ничего доказывать. Нам уже за сорок».  Я хотела только одно. Чтобы Бибарц не свернул себе шею.  Да еще из-за меня.

          Испугавшись, что Бибарц сорвется, я отвернулась. Посмотрела в свою чашку. На дне было черно. Хотя я уже выпила кофе. И из этой черноты поднималась кофейного цвета фигура. Я закрыла чашку ладонью, потому что на сегодня это было  уже слишком. И все же мне захотелось рассмотреть фигуру  получше.  Только времени  на это уже вообще не было. Кое-что я все же быстренько смогла различить. Похоже, это была фигура мужчины.  Мужчины в шляпе с непривычно маленькими полями, в пальто с капюшоном и носках.  И видно было, что они белые.  В руках у него был чемодан и лупа. Вдруг меня пронзила мысль: кого же он мне напоминал? Кого же? Кого же…, а может,   Билефельд … тот  мужичок–арбуз. Но тогда мне снова придется взглянуть на моего всадника.

          Я все еще не снимала руку с чашки. И сквозь кожаную перчатку не почувствовала, как мужчина выскользнул у меня сквозь пальцы. Но я все-таки успела его поймать  раньше, чем очнулась моя кошка, я схватила его, швырнула на блюдце и накрыла чашкой. Как будто я хотела разгадать  будущее по кофейной гуще. Будущее мужичка в капюшоне. Или  будущее Бибарца.

          Тем временем Бибарц уже взобрался на телебашню. Почти на самый верх. И как будто ради него туман рассеялся и стало хорошо видно, как он пробирался по скользкой стене. Когда он прибыл наверх, я заметила, что день уже клонился к концу. Медленно подкрадывались сумерки. Бибарц задержался немного на острие башни. Туман уже совсем рассеялся и снова открыл башню. Это Бибарц освободил ее. Он помахал мне. И я помахала ему в ответ. Я гордилась им. И даже забыла про маленького мужичка, который наконец-то улизнул. В ту ночь мне приснился сон: Я вернулась домой из очередной поездки и не могла найти ключей. Я позвонила. И дверь мне открыл Бибарц.

          Бибарц,  весь в веснушках. И все до одной они мне очень нравились. Как-то я прочитала о свойствах чайного гриба. О том, что он выводит веснушки. И заплакала.  Горько. Я знаю, что чайный гриб вкусный и такой полезный. Но что  же будет  с веснушками?

 

 

 

 

 

 

 

 

 ____________________________________________

 

http://www.literaturport.de/index.php?id=28&no_cache=1&tid=6
http://www.goethe.de/kue/lit/prj/lit/arc/b08/701/deindex.htm
http://www.mutterromancefebe.wordpress.com

Articles similaires

Tags

Partager